Крестьянин и Империя:
ЕСТЬ ЛИ СМЫСЛ У «РУССКОГО БУНТА»?

Не приведи Бог видеть русский бунт: бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас всевозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка – копейка.
А.С. Пушкин

А может быть, извечный кнут,
Повсюдный, тайный и площадный –
И породил российский бунт
Бессмысленный и беспощадный?

И.М. Губерман

Бунт – «бессмысленный и беспощадный» с управленческой точки зрения – на деле есть крайняя форма напоминания власти о ее просчетах.
В.П. Булдаков

По объективно значимому выражению современного историка-крестьяноведа Д.И. Люкшина, «то, что Россия – страна крестьянская, справедливо и по сей день. Без учета этого обстоятельства, как и без уяснения того, что "национальная история есть путь к национальному самосознанию" (С.Ф. Платонов), которое собственно и выделяет народы культурные, невозможно ни понимание сути сегодняшних общественных процессов, ни развитие гуманитарного знания» [9, с. 133]. Действительно, целый комплекс вопросов, непосредственно связанных с осмыслением места и роли крестьянства в истории России и ее современности, признается отечественным научным сообществом исключительно значимым для понимания как ретроспективы, так и перспективы нашего государства и общества [12, с. 22–24]. И этот комплекс до сих пор «жгучих» вопросов уже давно не умещается в границах проблемного поля традиционной аграрной истории, привычно возделываемого преимущественно одними крестьяноведами. Сегодня он является предметом системного междисциплинарного анализа историков, исторических антропологов, социальных и политических психологов, социологов, политологов, философов, культурологов, юристов, экономистов и многих других специалистов, которые по роду своих профессиональных интересов не могут оставаться равнодушными к проблемам, кумулятивно сосредоточенным в «критической массе» так называемого «крестьянского вопроса» [См.: 7].
Ответ на этот вопрос далеко не прост. Ученые, специализирующиеся на проблемах, связанных с выяснением смысла и роли крестьянских масс в исторических процессах, не смогли выработать даже общепризнанного определения самого понятия «крестьянство». «Крестьянство – явление загадочное», – приходили к выводу специалисты, всю жизнь посвятившие его изучению. – «Стабильность? Консерватизм? Радикализм?» – не находит однозначного решения проблема выделения сущностных типологических черт крестьянства как политического явления [3, с. 14]. Отмечая «экстерриториальность», «внесоциальность», «внесистемность» (или «полисистемность»), «замкнутость», «стихийность», «локальность», «неорганизованность», «неконтролируемость» крестьянства как одного из важнейших, тем не менее, элементов любой политической системы, большинство исследователей, вслед за патриархом крестьяноведения Теодором Шаниным, называют крестьянство «Великим незнакомцем» [2] и единодушно признают «неудобным классом», «единственным общеклассовым свойством» которого является «стремление сбросить свои общеклассовые характеристики», и, в то же время подчеркивают, что крестьянство имеет высокий «уровень социального единства, усиливаемый символической изоляцией, который в рабочем классе демонстрируют лишь шахтеры, докеры, лесорубы и некоторые другие профессиональные группы» [16, с. 67–68].
Вопрос о том, было ли воистину многострадальное крестьянство России в ее истории самостоятельным«историческим субъектом»«коллективной личностью» (А.В. Гордон) [3], особым социальным типом –«персонификатором взаимодействия универсальной и системной социальности» (А.И. Фурсов) [16], или все время служило лишь «немой всеобщностью», через которую проявлялась «объективная историческая необходимость» (И.В. Сталин) [5, с. 16], – также остается предметом далеких от академического хладнокровия, без преувеличения ожесточенных дискуссий.
Так или иначе, но в отечественном историческом дискурсе «крестьянский вопрос» по праву занимает место «вопроса вопросов», аккумулирующего все основные конфликты русской истории и заключающего в себе пути решения важнейших проблем проективного россиеведения.
В таком контексте, «крестьянский вопрос» представляет собой многоузловую «корневую систему» проблем политического, социально-экономического, социально-правового, социокультурного, социально-психологического характера, в которой переплелись интересы самых разных массовых слоев российского общества, особенности их менталитета и исторической предрасположенности к покорному смирению перед властью в известных пределах и активным протестным действиям в условиях «смутного времени», когда эти «пределы» нарушены.
Таким образом, «крестьянский вопрос» принципиально не может быть сведен к «земельному / аграрному вопросу», а само крестьянство не может быть понято лишь как пассивный объект манипуляций со стороны власти и «несознательный» источник пополнения социальной базы различных «сознательных» политических сил. В социальных конфликтах Российской империи крестьянская ментальность всегда играла колоссальную роль, в отличие от крайне ограниченных возможностей элитарного воздействия на настроения и поведение крестьянские масс извне [1]. Крестьянство в российской истории определяло «особенности российского исторического процесса» в целом [11] и оказывало влияние на элиты большее, чем элиты на крестьянство. Более того, «крестьянский вопрос» в России всегда был неразрывно сопряжен с вопросом о власти: о ее политической «твердости», адекватности собственному народу и собственной истории и легитимности в массовом сознании – либо о ее политической импотентности, внеисторической отчужденности от своего народа и своего времени и «самозванстве» в массовом сознании.
Вопрос о власти как власти «своей» – за которой можно самоотреченно идти на подвиг и от которой многое можно самопожертвенно стерпеть – или как власти «чужой» – против которой нужно «всем миром» решительно браться за вилы и топоры до полного уничтожения «временщиков» и «самозванцев» – это вопрос в истории Государства Российского, в конечном счете, всегда решался именно крестьянством. Причем не только как бесспорно абсолютным большинством населения Империи и главным субстратом массового сознания, но и как собственно носителем «русскости», выразителем архетипов российской цивилизации, хранителем исторической памяти России, тем «базисом», на котором, по образному выражению Г.П. Федотова, «высится колонна Империи», той «почвой», «на которой произрастают ее сады» [15, с. 154].
И значит, «крестьянский вопрос» был и остается еще и вопросом о цивилизационной идентичности самой России, вопросом живой связи ее прошлого, настоящего и будущего, вопросом об органическом единстве власти и народа, государства и общества, цивилизации и культуры, способном стать надежной основой для очередного модернизационного рывка, – либо о противоестественной расколотости и взаимном отчуждении элит и масс, чреватых срывом в очередную всероссийскую смуту.
И когда в богатой на потрясения российской истории «обыденные формы сопротивления крестьян» как«оружие слабых» [14] против «всесильной» государственной власти оказывались недостаточны для ее вразумления, российское крестьянство демонстрировало, кто является действительной силой российской государственности. Хрестоматийно известный крестьянский бунт, действительно беспощадный, но отнюдь небессмысленный, неоднократно вынуждал власть России возвращаться к своим истокам, коренным образом меняя «политические элиты» и «исторические альтернативы». Крестьянский бунт в имперской истории не есть просто «форма самозащиты крестьянской общины» [8, с. 144], – в значительной мере, это проявление механизма самозащиты всего Имперского тела.
Кратко проиллюстрируем сказанное на материалах, казалось бы, хорошо известных событий начала XX века (преимущественно 1917 года), вызревавших на протяжении почти всего XIX века, от «Великой реформы к Великой революции» [13], и изменивших лицо России и всего мира – во многом благодаря крестьянству и крестьянской ментальности.
Трудно не согласиться с выводами отечественных историков-аграрников, подчеркивающих, что «масштаб и характер Русской революции определялись прежде всего участием крестьянства, составлявшего свыше 80% населения страны. На основе крестьянской революции развертывались и все другие – буржуазные, пролетарские, значение и исход которых определялись, в конечном итоге, их отношением к этой основе – к крестьянской революции. Эту революцию Россия ждала ХIХ век, о чем свидетельствует и русская литература, и весь ход аграрных реформ, и крестьянские бунты, постоянное явление русской жизни» [4, с. 10].
Намеренно отвлечемся от изученных до дыр социально-экономических мотивов и сюжетов, безусловно сыгравших важную роль в истории традиционной борьбы российского крестьянства за свое исконное понимание ПраваПравды и Справедливости, и остановимся исключительно на идеократической стороне этой истории.
Империя Россия – это прежде всего особая форма единения народа и власти, имеющая свои иммунные механизмы и способы обеспечения социально-органической идентичности и цивилизационной преемственности. Основой исторической стабильности и успешного развития Империи является особое массовое сознание, в котором укоренена Идея служения великому целому, вера в Империю как земной оплот Императива и Державу как силу, сдерживающую Зло. Фундаментом такой веры (а не только социально-экономической опорой Империи) и было российское крестьянство.
Когда элиты теряли чувство меры в соотношении «Чужого» и «Своего» (Реформ и Начал, Утопии и Истории, Модерна и Традиции…), наступало «Смутное время». И тогда на сцену политической истории вынужденно выступали возмущенные смутой крестьянские массы, в нормальное историческое время пребывавшие вовнеполитическом измерении. И в очередной раз напоминали забывшимся политикам о том, что Красный петух и Вилы не остались навсегда в области предания. И продолжалась Смута до восстановления относительного здоровья Империи (изгнания «чужой» власти и возвращения власти «своей»). Начиналась и заканчивалась «смута» всегда «в головах», в массовом сознании, и в таком контексте настроения крестьянства (его лояльность либо его негативизм) традиционно являлись критически значимым показателем иммунного статуса Имперского организма, а крестьянский бунт может быть, по аналогии, осмыслен как его иммунная реакция.
Таким образом, любые радикальные образования со стороны элит могли иметь успех только в том случае, когда они выдерживали иммунную проверку общинным крестьянством («миром»), система распознавания которого была древней «как мир», базируясь прежде всего на бинарных архаических координатах: «Свой – Чужой».
В этой связи, заслуживает интереса сопоставление в рамках такого рода антагонистических оппозиций, с одной стороны, основополагающих мировоззренческих установлений российского сельского общества, с другой стороны, доминантных ценностей активно трансплантируемой в российскую «почву» в течение XIX – начала XX вв. «либеральной альтернативы».
Одним из важнейших ориентиров либерализма являлась (и является) идеологическая конструкция «правового государства», предполагающая «господство права» и «верховенство закона» и берущая начало еще от древних принципов римского права («Пусть погибнет мир, но торжествует закон», «Закон суров, но это закон»), на которых базируется политико-правовая система цивилизации Запада. Для российского крестьянства, веками впитывавшего православное понимание земного порядка в его соотношении с вечными ценностями, характерно подчеркивание вторичности позитивного права по отношению к Правде («Право есть могила Правды»), противопоставление «Закона и Благодати», непризнание за писаными простыми смертными законами статуса Высшей Ценности, стремление к единообразию практической жизни и мышления.
В критических ситуациях исторически крайним следствием из этого для склонного к религиозному по своей сути этическому максимализму русского крестьянина является презрение к позитивному праву, если оно оторвано от сферы духовного, отвлечено от жизненных реалий, не согласовано с традиционными ценностями и не обеспечено твердой властью и соответствующим репрессивным механизмом. Но это вовсе не нигилизм к Правукак к мере должного и пределу допустимого [10]. Напротив, российское крестьянство многократно демонстрировало колоссальную способность к мобилизации против «чужого», «неправового» в смысле «не правого», и единодушному, соборному подчинению власти, «правость» которой признана «общенародно», «всем миром». Наше крестьянство не раз демонстрировало не просто чудеса смирения и покорности перед властью, которая в его глазах права и значит обладает достаточной политической и правовой волей (Властью «в своем праве»), но и готовность к коллективному подвигу и самопожертвованию во имя Правды.
Другое дело, что для русского крестьянина «своим» являлся Обычай, а Закон всегда был «чужим», и символом земного порядка выступал Царь, а не Конституция. Если западный человек законопослушен, то русский крестьянин – властепослушен, но послушен лишь до тех пор, пока власть права и сильна. Крестьянство жило относительно замкнутыми от внешнего мира общинами (своими «мирами»), организованными по принципу безусловного подчинения большинству (общинный коллективизм органически несовместим с либеральным индивидуализмом). Если власть ослабевала и допускала смуту, то «миры» выступали уже готовыми «боевыми единицами» («партизанскими отрядами», «ополченскими дружинами», «повстанческими формированиями»…) крестьянства в борьбе с «чужими» за свою «Землю» и свою «Правду». А «Свобода» понималась крестьянами как прежде всего Богом данная (внутренне присущая) «Воля», то есть свобода от всяческих ограничений извне(но никак не либералистская «осознанная необходимость» действовать в рамках позитивного закона). Причем если для либерализма непреходящей ценностью являлась (и является) частная собственность, в том числе ина землю, то для крестьян было чуждо юридическое понятие частной собственности и совершенно неприемлема собственность на землю. Право на землю являлось коллективным, носило сакральный характер и вытекало из обычноправовых представлений о наделении землей тех, кто ее обрабатывает.
Либерализм на Западе имеет глубокие традиции, уходящие корнями в античность. Усвоение либеральных идей предполагает цивилизационно детерминированный уровень политической и правовой культуры. Реализация либеральной модели предполагает многопартийность, парламентаризм, демократию… Наверное, нет необходимости подробнее развивать тезис о том, что российские реалии были, скажем мягко, несколько иными… Либерализм как идеология «среднего класса», «умеренности» и «золотой середины» относительно благополучного в материальном смысле западного общества не мог вдохновить склонного к крайностям русского мужика, объединяющего в себе все противоречия далекой от размеренности и сытости русской жизни.
К тому же не стоит забывать, что идеи либерализма проникали в Россию преимущественно через представителей дворянства и разночинной интеллигенции. Первых крестьянские массы воспринимали в качестве «бар», объективно «укравших» у них «Землю и Волю», а вторых – чаше всего как никчемных, бесполезных для реальной / сельской жизни «дармоедов». При этом и те, и другие, как правило, не умели говорить со своим народом на его языке, «адаптировать» предлагаемые «чужеземные» рецепты с учетом реалий русского крестьянского сознания, – и лишь усугубляли атмосферу недоверия и неприязни сельских жителей по отношению к «городским» и «странным делам, творимым ими в городах».
В целом, если сопоставить основные ценностные элементы либеральной альтернативы и глубинные интенции крестьянских масс, то характер их отношения можно обобщенно (и, соответственно, предельно утрированно) представить как дихотомию «чужого» и «своего», как систему своеобразных бинарных оппозиций,ментальных антиномий (разумеется, приведенный ниже таблично-редуцированный авторский вариант не претендует на бесспорность, и автор отдает себе отчет в необходимости уточнения терминов, однако необходимые комментарии выходят за рамки этой статьи):

Читать далее:
Полный текст статьи доступен:
http://scipeople.ru/publication/100948/

http://cdn.scipeople.com/materials/3454/Крестьянин%20и%20империя.pdf

Биб. описание:
Марченя П.П. Крестьянин и Империя: есть ли смысл у «русского бунта»? / П.П. Марченя // История в подробностях. – 2010. – № 6. – С. 88–96

Написать комментарий

вернуться к странице