"Зеленый змий" на службе "Красной смуты":
алкоголь и пьяные погромы от Февраля к Октябрю 1917-го

Сухой закон вызывает жажду <...>

Для нашего человека глоток свободы ― это 100 грамм.

А.Ф. Давидович

Водка есть такая же политическая сила, как слово.

Л.Д. Троцкий

Вам ― не надо вспоминать? А нам ― надо! ― ибо мы не хотим повторения в России этого бушующего кабака, за 8 месяцев развалившего страну.

А.И. Солженицын

Описывать «историю в подробностях» о пути России к Октябрю, замалчивая тему алкоголя и пьяных погромов, во многом определивших химеризм «российской демократии» образца 1917-го, значит умножать «историю без живых людей», продолжая искусственно изымать из прошлого «его человека» [1, с. 5].
Есть упоение в бою, / И бездны мрачной на краю, / И в разъяренном океане / Средь грозных волн и бурной тьмы, / И в аравийском урагане, / И в дуновении Чумы… ― эти пушкинские строки применимы к роковым событиям истории не всегда в переносном смысле. «Упоение» на «пиру во время чумы» нередко следует понимать буквально, так же, как «упившихся» до «боевого» умопомрачения людей приходится признавать немаловажными участниками масштабных политических процессов. Истово пьющие легко превращаются в неистово буйствующих, и связанные с этим девиации составляют изрядную (если не непременную) часть набирающей обороты Смуты. Равно как и необходимость усмирить мутные потоки хмельного асоциального буйства, перегородив их государственной плотиной способной восстановить трезвый порядок Власти становится неотъемлемой составной частью механизма преодоления смуты и возвращения общества к норме.
Homo ebrius – «Человек пьяный» (или Homo nimii vini – «Человек, чрезмерно пьющий») – является одной из реальных движущих сил всевозможных массовых насильственных действий, крупных беспорядков и социальных отклонений в истории. Вопрос о степени влияния алкоголя на ход русской истории относится к числу самых болезненных и противоречивых. Но еще А.Н. Радищев так писал об исключительной значимости этого вопроса для отечественной истории [сохранена орфография и пунктуация издания – П.М.]: «Посмотри на рускаго человека; найдеш его задумчива. Если захочет разгнать скуку, или как то он сам называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что либо случится не по нем, то скоро начинает спор или битву. ― Бурлак идущей в кабак повеся голову и возвращающейся обагренной кровию от оплеух, многое может решить доселе гадательное в Истории Российской!» [8, с. 230].
В настоящей статье предпринята попытка частичного обобщения (не претендующего на полноту охвата всего «доселе гадательного») как уже введенной в научный оборот, так и собранной лично автором информации о месте и роли алкоголя в «русской смуте» между Февралем и Октябрем 1917 г.
В ситуациях смут, революций и прочих массовых катаклизмов даже один только факт непосредственной принадлежности человека к творящей историю массе сам по себе способен порождать состояние «опьянения» от причастности к событиям исторического масштаба, от осознания соучастия в крушении «старого мира» и созидании «нового неба и новой земли». Как подмечено в стихотворении Э. Верхарна «Толпа»: …Что нам до ветхих мудростей, до солнц / Закатных, отпылавших истин? / Вот час, кипящий юностью и кровью, / Вот ярый хмель столь крепкого вина, / Что всякая в нем гаснет горечь… Увы, очень часто это «хмельное вдохновение» не остается поэтическим образом, а получает конкретную химическую подпитку и становится одной из реальных психофизиологических причин охватывающего революционную эпоху социального безумия.
В определенном отношении, «смутное время» и злоупотребления алкоголем вообще неразделимы, как неразделимы состояние опьянения и состояние смуты (в душах, умах, народах, государствах…). Как еще за год до известных событий 1917-го пророчески выразил «смутное», но уже заведомо «пьянящее» предчувствие надвигающейся «смуты» О. Мандельштам: О, этот воздух, смутой пьяный / На черной площади Кремля. / Качают шаткий «мир» смутьяны, / Тревожно пахнут тополя <...> / А в запечатанных соборах, / Где и прохладно и темно, / Как в нежных глиняных амфорах, / Играет русское вино <...> / Архангельский и Воскресенья / Просвечивают, как ладонь, ― Повсюду скрытое горенье, / В кувшинах спрятанный огонь…
«Игра русского вина» и разбойный, соборно-лесной «спрятанный огонь», в конце концов все же выбили шаткую, насквозь прогнившую пробку одряхлевшего самодержавия. Но, вырвавшись на «воздух, смутой пьяный», они оказались не только красивыми художественными метафорами. Выяснилось, что выпущенный на волю джинн неведомой, «новой» ― «Красной смуты» ― имеет много общего с хорошо знакомым, «старым, добрым» ― «Зеленым змием».
Проблема научного осмысления «пьяного фактора» в политических событиях по праву занимает особое место в комплексе вопросов, связанных с изучением действительного («непричесанного») участия масс в истории. При этом «пьяная» тема в контексте своеобразной «антропологической химии» революций одновременно является и одной из наиболее «жареных» и, казалось бы, «понятных», и, вместе с тем, наименее систематизированных и понятых. Да и сама тема действительно представляет исключительный интерес для исследователя, не желающего упустить из виду далеко не последнюю по значимости социально-психологическую (или даже «социально-химическую») предпосылку пресловутой «бессмысленности и беспощадности» русского (но, разумеется, не только русского) бунта. Особенно актуально осмысление алкогольной компоненты поведения масс в тех случаях, когда бессмысленность и беспощадность массового насилия не только выглядят устрашающе иррациональными, но и действительно слабо поддаются рациональному осмыслению вне учета их «антропохимической» составляющей.
Злоупотребления алкоголем издревле являются излюбленной питательной средой для роста и развития любых анархических и противоправных действий масс. Пьяные погромы, в которые зачастую выливались на практике многие увековечиваемые впоследствии во всевозможных «хрониках революционных событий» так называемые «революционные движения», и совершаемые на этой почве массовые насилия и захваты, с удручающим постоянством характеризуют «нижние этажи» стихии народной жизни в «смутные времена» отечественной истории.
К этому стоит добавить, что в периоды качественных общественных трансформаций и исторических социопотрясений, свойственная значительной части российского общества традиция приема крепких напитков ударными дозами, получившая в соответствующей литературе наименование «северного стиля», становится уже не только привычным средством снятия стресса, но и сильнейшим катализатором массовых беспорядков, способствуя эскалации всех форм социального насилия и девиантного поведения. Еще с эпических времен Василия Буслаева неизменно популярен в подвыпивших или желающих выпить массах адресно выверенный лозунг призыва на безудержный русский пир: «Кто хочет пить и есть из готового ― валися к Ваське на широкий двор».
Толпы нетрезвых сторонников буслаевской «политической платформы» и манипулирующие ими вожди, вожаки и самозванцы, не единожды оказывали отнюдь не шуточное воздействие на исторические пути нашего общества. В ситуациях безвластия и потери «почвы» алкоголь становится фактором политической истории, своеобразно консолидирующим Традицию и Революцию: мотивы и результаты массовых «революционных» волеизъявлений иногда напоминают побуждения и последствия массовых «традиционных» возлияний. Желание «попить, поесть и пограбить» является наиболее предсказуемым стимулом психологии восставших масс, которые «вечным маятником» российской истории в очередной раз швырнуло из предельной крайности покорного равнодушия к политической жизни в беспредельную крайность неукротимой стихии разрушения во имя «русского размаха» и «русского разгула».
«Политизация» архаических моделей поведения выведенных из равновесия и опьяненных вседозволенностью и собственно алкоголем масс, в свою очередь, создает идеальную атмосферу для лозунгов типа: «Грабь награбленное» (фактически традиционного: «Сарынь на кичку»). Очевидно, что пьяного легче подвигнуть на «экспроприацию экспроприаторов», особенно если предметом экспроприации будет и сама выпивка как повод к продолжению «праздника революции» (как говорили в народе, «где винцо, там и праздничек», «без блинов не масленица, а без вина не праздник», «кто празднику рад ― тот до свету пьян»). Очевидно так же и то, что энергию масс наиболее легко «выплеснуть на улицу», если масса «плеснет в себя». При определенных условиях, отношение масс к выпивке легко может служить не просто обычным средством манипуляции со стороны тех или иных политических сил, но и достаточно действенным орудием борьбы за власть.
И особенно наглядно это проявляется во времена общероссийских смут. Смута 1917 г. может служить хрестоматийно-классическим примером превращения алкоголя в политическое оружие массового поражения.

Показательно, что смуте 1917 г. (как и смуте, начавшейся в 80-е гг. XX в.) предшествовали антиалкогольные кампании, вводимые в ходе которых жесткие ограничения на потребление алкоголя усугубляли особую социально-психологическую атмосферу и динамику массовых процессов. В генезисе русских смут можно усмотреть явную «алкогольную закономерность», включающую в себя повторяемую последовательность: смуте предшествует «сухой закон». Последний, в свою очередь, расстраивает один из важных механизмов сбалансированности в системе взаимодействия власти и общества и подготавливает почву для прорыва в сферу публичной политики внеполитической стихии массового буйства.
Традиционным антиподом бессмысленности социально-политических действий и глубоко укоренившейся в народном сознании (причем привычной сознанию не только массовому, но и элитарному) формой протеста против неадекватных шагов власти в России является пьянство (и по-соседски тесно с ним взаимоповязанный бунт). Одним из своих «исконнейших» гражданских прав многие полагают «святое право», в ответ на несправедливости власти, тяготы и неурядицы ― всерьез напиться.
У такой социально значимой реакции (при определенных условиях легко способной перерасти в социальную патологию) есть глубинные онтологические основания. По образному определению Б. Шоу, «алкоголь ― это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь». А, выражаясь языком поговорок нашего народа, «напиться» («зашибить дрозда, «сполоснуть зубы», «уйти под муху»…) – это в первую очередь значит «двинуть от всех скорбей». «Такую горечь ― горьким и запить». «Хошь не хошь, а выпить надо», ибо «без поливки и капуста сохнет, «не пить, так на свете не жить», «пить ― горе, а не пить ― вдвое» и т.д. и т.п.
Как едко подметил А.Е. Зимбули: «С трудом представляю себе, что еще в каком-то языке столь сближены, как в русском, слова "поддаваться" и "поддавать", "подданные" и "поддающие"… Если современный английский богат вкладом в области, сопряженной с такими понятиями, как маркетинг, мониторинг, имиджмейкер, PR, кастинг, менеджер, глобалистика, французский запечатлен всемирноупотребляемыми словами парламент, премьер-министр, революция, гильотина, дуайен, итальянский знаменит своими словами опера, сопрано, тенор, форте, пиано, глиссандо, крещендо, диминуэндо, мы можем похвалиться такими изобретениями, как самогон, сивуха, шуровик, ханыга, похмелье, посошок, с бодуна, перегар, чекушка, стопарь, наливай, плесни, остограммиться, залить зенки, принять на грудь, шандарахнуть, вздрогнуть, заложить за воротник, загудеть, нализаться, надраться, наклюкаться…» (Автор обращает внимание и на то, что «не в оправдание пьянства, но для придания большей объективности рассмотрению "традиционной русской болезни" нелишне вспомнить, что выпивка не принадлежит к числу семи смертных грехов: их список включает в себя гордыню, жадность, блуд, тщеславие, обжорство, гнев и уныние. Если кому не лень, поищите в этом списке воровство!..») [4].
Периодическое пьянство как архаический элемент народной «карнавальной» культуры традиционно являлось мерой сброса эмоционального перенапряжения в обществе с целью профилактики тотального бунта. Власти предреволюционной эпохи не учли, что «сухой закон» в конкретно-исторических условиях того времени являлся психофизиологическим фактором, не предотвращающим, а, напротив, провоцирующим смуту. Отчасти этим можно объяснить и «эпилептоидную» смену абсолютным большинством населения России обычного «коллективного долготерпения» ― на внезапные «вспышки стадной ярости» [2, с. 112]. Лишенные возможности канализации социальной агрессии в привычной форме и доступным способом, массы копили энергию социального взрыва. Ущемленные в своем «естественном» праве «спускать пар» в пьяном забытьи, дарующем хотя бы иллюзорное облегчение, взвинченные вынужденным временным воздержанием от алкоголя, ― массы бросились активно наверстывать упущенное, когда смута «революционным порядком» отменила соответствующие ограничения и выпустила накопившееся напряжение в социальную сферу. Аккумулированный «сухим законом» массовый психологический «пар» вырвался со страшной силой, сокрушая основания признанного неправедным «старого мира».
Несложно заметить, что разрушать сподручнее, да и «веселее», спьяну. Однако, как давно уже подмечено самим народом: «вино сперва веселит, а там без ума творит». На смену куражу пьяного «веселия» празднующей хмельной карнавал народной Руси неизбежно заступала горечь тяжкого «похмелия», что усугубляло «революционное» ожесточение и пролонгировало желание вновь «развеселиться». Подобные микроциклы (круговорот которых вполне соответствовал логике еще одной народной поговорки: «Перед хмелем падко, во хмелю сладко, по хмелю гадко») в поведении определенной части активных участников изнаночной жизни революции оказывали заметное воздействие на ее динамику. «Не придавая роли алкогольной агрессии в насилиях времен русской революции исключительного значения, следует, однако, отметить: нарастающий вал кровавой, изощренной, часто бессмысленной жестокости в немалой мере был обусловлен массовым и систематическим отравлением людей плохо очищенным алкоголем. Потребление его растормаживало низшие инстинкты, страсти и влечения, отнимало способность критически оценивать свое поведение и объективную ситуацию, рождало импульсивность и неуправляемость. В свою очередь состояние абстиненции (похмельный синдром) множило чувства гнева, раздражения, озлобленности, стремление выместить на беззащитных людях любого класса и социального статуса… свою неконтролируемую агрессию. Эти психофизиологические процессы отчасти объясняют тот внезапный взрыв "революционной истерии", который имел такие пагубные последствия для истории России» [7, с. 173].
Поэтически обобщенное видение такой всенародной хмельной истерики ярко иллюстрируют стихи С. Бехтеева, написанные по свежим впечатлениям от знакомства с некоторыми результатами «революционной демократии»: Льется сивуха; ликует разврат; / Боги летят с пьедесталов; / Зычно скликает погромный набат / К падали красных шакалов. / Шапка упала к ногам звонаря; / Ждать, мол, осталось немного: / Выкинул он из России Царя, / Выкинет кстати и Бога. / Грозно удары гудят и гудят, / Колокол плачет и стонет; / Пьяный народ под зловещий набат / Совесть навеки хоронит…
Показательно, что многие свидетели, очевидцы и участники революции 1917 г. при описании самых разноплановых ее событий, не сговариваясь, используют «алкоголесодержащую» лексику и непосредственно связанные с алкоголем эмоционально-художественные образы. «Теперь не кстати воздержанье: / Как дикий Скиф хочу я пить!», ― выразили художественное видение основного настроения времени поэты Серебряного века в сборнике «Скифы», прозой уточняя, что «бывают времена и сроки, когда еще преступнее [чем "пьянствовать бесчинно" ― П.М.] "жизни пьяное вино растворять водою трезвой"». «Ты ― бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь» ― с грустью, но и с какой-то смутной гордостью признавал М. Волошин. Куда более жестко и лаконично ― «исчерпывающим термином "кабак"» ― определял всю совокупность «ослепительных достижений Февраля» И. Солоневич. О «революционной сивухе», отравлявшей сознание народа и интеллигенции, писал С. Булгаков. Типичным можно признать высказывание Н. Устрялова, который так охарактеризовал охвативший не только массы, но и элиты, постфевральский «алкогольный синдром»: «Да, все мы, даже самые трезвые, были хоть на миг, хоть на пару дней опьянены этим хмельным напитком весенней революции» [13, с. 204–205]. Подобные элитарные высказывания тождественны массовой присказке: «мартовское пиво с ног сбило». И таких признаний и оценок можно привести великое множество, что свидетельствует об их явной неслучайности.
Как «образец народного юмора», многими газетами в 1917 г. была перепечатана «ходившая по рукам» листовка («Декларация») самопровозглашенной «Партии алкоголиков» с «предвыборной агитацией» весьма показательного содержания:
Граждане и Гражданки!!!
Голосуйте за список № 18.
Наш девиз:
«Алкоголики всех стран, соединяйтесь»
«Лишь в опьянении обретешь ты утешение»
Мы требуем:
1. Свободной повсеместной продажи питей[ного].
2. Всеобщего, прямого, равного, тайного и явного распития спиртных напитков, во всех видах и во всякой посуде.
3. Свободного выбора разного рода питий и закусок к ним, основанного на принципе самоопределения желудка всех народов без различия пола, возраста, вероисповедания и убеждения.
4. Гласного всенародного суда алкоголиков над представителями старой власти, за прекращение ими винной продажи и строгого наказания их вплоть до ссылки на каторжные работы без срока.
5. Полной амнистии и немедленного освобождения из всех мест заключения, при старом и новом режимах, производителей и продавцов ханжи, политуры, денатурата, кислушки, самогонки и пр. и пр. и пр.
6. Всеобщего бесплатного лечения всех пострадавших на почве алкоголизма.
7. Свободного возвращения домой, во всякое время, упившихся, без аннексий и контрибуций.
8. Войны до победного конца с женами, сожительницами, матерями и сестрами за СВОБОДНУЮ АВТОНОМНУЮ ВЫПИВКУ.
Да здравствует РАСПИВОЧНО И НАВЫНОС.
Партия алкоголиков… [12, с. 106–107].
Чтобы заметить, насколько имманентна проблема пьянства российскому политическому процессу 1917 г., достаточно бегло пролистать газеты и журналы этого времени. Терминология революционной прессы имела отчетливо выраженную алкогольно-тематическую направленность: «общественное брожение», «массовое помутнение», «опьянение демократией», «политический кабак», «пьяный угар», «пьяный разгул», «градус революции», «революционная сивуха», «революционный хмель», «хмельная свобода», «горькое похмелье»…
В политическом интерьере «Красной смуты», заметно сказавшейся на цветовой гамме многих привычных российскому обществу социокультурных символов, традиционного «Зеленого змия» нередко стали именовать «Красным змеем». «Русь снова пьяна, только не вином, а свободой», ― подобными фразами пестрели газетные заголовки и были переполнены тексты передовиц, не говоря уже о репортажах с мест и тем более фельетонах. Не только в газетах, но и в официальных докладах должностных лиц выражением высшей похвалы тому или иному политическому деятелю служил эпитет «трезвый» или «трезвомыслящий», в крайнем случае, хотя бы «протрезвевший» или «отрезвленный». Но даже при этом, как правило, констатировалось, что в текущем состоянии все равно «ни одно трезвое слово не доходит до народного сознания».
Но дело, разумеется, вовсе не в лексике. Как уже было отмечено, Смутой с самого начала де-факто был аннулирован царский ― «недемократический» ― сухой закон. И уже 28 февраля в революционном Петрограде профессор Б.В. Никольский прозорливо записал: «Везде одно и то же: любопытство, веселое ощущение полной безнаказанности, сдерживаемое тайным страхом, изредка пьяные и гулянье, гулянье и гулянье. Словом, анархия на себя смотрит и удивляется. Боже упаси, когда хлебнет вина и попробует крови...» [9, с. 133].
И действительно, провозглашенная демократия была воспринята как, в том числе, возможность утолить накопившуюся жажду. «Глоток свободы» перестал быть для масс фигуральным выражением и приобрел конкретное и понятное всем наполнение. Винные погреба, аптеки, заводы по производству спиртного и склады для его хранения и другие подобные «естественные» очаги анархии ― с наступлением «революционной демократии» превратились в объекты «стратегического значения», в ситуациях любых беспорядков куда более привлекательные для масс, чем хрестоматийные вокзалы, почты и телеграфы. Все большее число «революционных акций» совершалось с целью завладеть спиртным и воспользоваться им по прямому назначению. Но известно, что, разогнав тоску, бывает трудно остановить веселье. И еще большее число пресловутых акций совершалось, так или иначе, под влиянием спиртного.
Не будет большим преувеличением обобщение, что алкоголь был одним из факторов, не просто характеризующих образ смуты, но придающих некое единство самой смуте в целом, ― он объединял представителей самых различных классов, сословий, социальных статусов, гендерных ролей, демографических групп, географических регионов и т.д. Алкоголь эффективно участвовал в формировании главных социокультурных коммуникаций смуты, соединяя в один всеобщий мутный поток события центральные и периферийные, городские и сельские, частные и общинные, гарнизонные и фабричные...

Читать далее:
Полный текст статьи (с картинками) доступен:

http://scipeople.ru/publication/100196/
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/ИвП_З.змий.pdf

Биб. описание:
Марченя П.П. «Зеленый змий» на службе «Красной смуты»: алкоголь и пьяные погромы от Февраля к Октябрю 1917-го // История в подробностях. – 2010. – № 4. – С. 30–42.

Написать комментарий

вернуться к странице