«СМУТА»как проблема отечественной истории:
Чему учат системные кризисы России?

На Литве звенят гитары.
Тула точит топоры.
На Дону живут татары.
На Москве сидят воры…

Б. Чичибабин («Смутное время»)


Народ, безумием объятый,
О камни бьется головой
И узы рвет, как бесноватый...
Да не смутится сей игрой
Строитель внутреннего Града –
Те бесы шумны и быстры:
Они вошли в свиное стадо
И в бездну ринутся с горы…
М. Волошин («Петроград»)

В кровавом тумане русской смуты гибнут люди и стираются реальные грани исторических событий <...> …наряду с огромной работой в области возрождения моральных и материальных сил русского народа, перед последним, с небывалой еще в отечественной истории остротой встанет вопрос о сохранении его державного бытия. Ибо за рубежами русской земли стучат уже заступами могильщики и скалят зубы шакалы, в ожидании ее кончины…
А. Деникин («Очерки русской смуты»)

События российской истории конца XVI – начала XVII века оставили одну из незаживающих ран в исторической памяти России, известную практически всему образованному миру под хлёстким, ёмким, но чрезвычайно многосмысленным и принципиально непереводимым на доминирующий в современном историческом знании английский язык словом «смута». В «живом великорусском языке», согласно толкованию В. Даля, «смута» есть тревога, переполох; возмущение, восстание, мятеж, крамола, общее неповиновение, раздор меж народом и властью; замешательство, неурядица, непорядок, расстройство дел; домашние ссоры, дрязги, перекоры; наушничество, наговоры и следствия их…; все, что «смучает», «мутит» (делает «смутным», «смущенным», «возмущенным»…, порождает недоброе, нелады, несогласие, ослушание, ропот, негодование…; вызывает сомнение, замешательство, недоразумение, свары, неприятности; сплетни, наветы, наушничество, пересуды…; приводит в смятение сердце, дух, мысли…; ведет к растерянности, запутанности, неясности, «мутности»…; вносит беспорядок, неурядицу, суету, тревогу…; беспокоит, соблазняет, наущает, сбивает с толку…) и т.д.
Несмотря на такую этимологическую и терминологическую безбрежность (а скорее благодаря ей), вобравший в себя всю противоречивость теории и практики русской исторической судьбы концепт «смуты» давно и плотно прописался в саморефлексирующей культуре России.
И сегодня, «среди шатания в умах и общей смуты…» (по не утратившим актуальности строкам Ф. Сологуба более чем вековой давности), сложно (если вообще возможно), подобрать другое слово, способное столь органично «вписаться» в отечественный исторический и историографический дискурс.
В широком смысле этого слова, «Смута» применима к очень многим событиям истории российского государства и общества, чрезвычайно богатой на всевозможные кризисы, «роковые» и «переходно-переломные» времена, повторяющиеся с уже давно никого не удивляющим постоянством. Более того, широко распространено мнение, что именно настойчивая циклическая повторяемость или даже перманентность кризисов («кризисный ритм истории») является одной из отличительных (идентификационно значимых) особенностей России, имманентно устойчивой характеристикой ее трансцендентно «неисповедимого» пути, требующего своей собственной теории и терминологии. Как образно сформулировал отечественный пиит (А. Кривенко): «Русского можно отличить от грека способностью войти в одну и ту же реку…».
А один из известнейших «смутоведов» России язвительно подметил: «Писать о том, куда и почему постояннозаносит [так в тексте – П.М.] Россию, подавив в себе чувство юмора, просто невыносимо» [4, с. 17]. Напротив, то, над чем могут себе позволить привычно иронизировать отечественные авторы, не на шутку пугает иностранных исследователей-россиеведов. Так, например, один из патриархов американских "Russian studies" Дж. Биллингтон, когда-то по молодости призывавший к «ироническому» взгляду на историю революций/смут в России [15, p. 452–473], спустя несколько десятилетий их изучения высказывается о них отнюдь нешутливыми стихами Б. Пастернака: «Ты видишь, ход веков подобен притче, / И может загореться на ходу» – причем делает это уже вполне серьезно, без малейшей тени прежней иронии. [16, p. 551, 554].
В этой связи замечательный современный российский ученый А.И. Фурсов приходит к важному выводу: «В России любой строй, будь то московское или петербургское самодержавие – это учет и контроль. И – время от времени – праздник русской истории – передел, перераспределение власти и имущества. То есть смуты [так в тексте – П.М.]. Именно смуты, а не революции, поскольку речь идет не столько об изменениях в отношениях производства, их агентов, а об изменениях по поводу перераспределения. В этом плане русская история (и Российская империя) противостоит всему остальному – "докапиталистическому" и "капиталистическому" вместе взятому, а потому требует для себя совершенно иной теории, чем, например, китайские империи или британская» [14].
Однако в сугубо историческом смысле, наряду с событиями начала XVII века, термином «смута» в России традиционно стали именовать события начала и конца прошлого века (отметим, что последний (?) период«смутного времени», по мнению многих современных ученых, еще не завершен). [5].
Причем, судьба использования самого понятия «Смута»/«Смутное время» тоже складывалась непросто. Несмотря на чрезвычайную популярность образов «Смуты» (и связанных с ней метафор и сюжетов) в период непосредственно до- и во время революции 1917 года (а также еще спустя некоторое время после нее), из советской историографии так называемой «Великой Октябрьской социалистической революции» и«гражданской войны» против «белогвардейской контрреволюции» и «иностранной военной интервенции», практически все производные от лексемы «Смута» словесные формулы были поэтапно изгнаны.
Использование подобной терминологии применительно к канонизированной истории не только «Великого Октября», но и его «генеральной репетиции» – «Первой русской революции 1905-1907 гг.», и к вымостившей ему дорогу «Февральской буржуазно-демократической революции», быстро оказалось на положении сначала апокрифа, а потом и вовсе открытой ереси по отношению к официально признанному Священным Писанию «Краткого курса истории ВКП (б)». А уж попытки по старинке именовать «смутными» времена«триумфального шествия Советской власти» вообще стали выглядеть преступным кощунством и хулой на своеобразного атеистического «Святого Духа» сталинского «Откровения».
В результате временного «окончательного» торжества партийно-советской версии российской истории «Смута» оказалась надолго исключена из научного оборота отечественных историков. Теперь этим идеологически невыдержанным термином нельзя было называть уже и «Период крестьянской войны и польско-шведской интервенции» начала XVII века. Так понятие «Смуты» оказалось фактически под запретом, нарушение которого грозило, как минимум, карьерно-научной анафемой и пожизненным отлучением от историко-партийной кормушки.
Не могла быть «смутной» высокосознательная «революционная борьба» за «светлое будущее трудящихся всех стран» той политической партии, которая детально обосновала свое монопольное право на истину в теории и осталась единственной на практике. Не могли быть всего лишь банальными «смутьянами» вожди и члены этой партии. Негоже было называться «смутным временем» времени ее «великих побед и свершений». Равно как и не должно было выглядеть изначально «мутным» либо специально «взбаламученным»развивающееся в строгом соответствии с основами «историко-материалистической науки» идеологически и экономически «закономерное революционное движение» возглавляемых ею «народных масс».
Более того, на протяжении долгого времени в отечественной исторической науке внушалось представление о том, что и обозначение событий российской истории рубежа XVI–XVII в. термином «Смута» было всего лишь порождением «дворянско-буржуазной историографии», а сам оборот «Смутное время» якобы был изобретен (бежавшим из России в Швецию подьячим Григорием Котошихиным) только в середине XVII в.. Однако современные исследования позволяют с уверенностью опровергнуть это мнение, документально подтверждая, что слова «Смута» и «Смутное время» (наряду с оборотами «московская разруха», «литовское разоренье», «безгосударное время») активно использовались современниками и участниками потрясений начала XVII в. [9].
«Русь сотрясали годы смуты: / Вся жизнь войной опалена, / Борьба за власть, и цены вздуты, / Разлом, распад, скудна казна. / Страну топтали интервенты: / Поляки брали города, / И оскверняли земли шведы. / Кремль растворил свои врата – / И самозванцы на престоле! / Вражду, предательство бояр / Народ терпеть не может боле:/ Объединиться всем как встарь! / Очнулась Русь от тяжкой дрёмы, / Народной  волей Русь сильна. / Воззванья церкви столь весомы: / За православие, страна! / На берегах Оки волненье: / Народный гнев даёт ростки – / Готовит Минин ополченье, / Пожарский поведёт полки. / И вот уж гонят прочь поляков: / В Кремле - последний гарнизон. / Пожарский с мужеством, отвагой / Берёт зла вражий бастион…» (И. Крымова) – так вкратце выглядит поэтизированно-канонизированная история той, «Первой самой», общероссийской смуты четырехсотлетней давности, которой посвящен настоящий номер. Ее же подлинная история, «История в подробностях», выглядит, конечно, иначе.
Однако автор настоящей статьи не ставит перед собой задачу напомнить подробности именно той, в определенной мере «общеизвестной» (по учебникам, средствам массовой информации, беллетристике, кинофильмам…) истории, преимущественно мифологическо-патриотическую часть которой пять лет назад наши власти решили искусственно обособить и назначить соответствующий праздник. Этот на диво противоречивый праздник призван был вытеснить другой, куда как известный и еще более канонизированный и демонизированный одновременно. Так или иначе, но «это из злыдни, из смуты седой прадеды вынесли диво»(Б. Чичибабин)…

Читать далее:
Полный текст доступен:
http://scipeople.ru/publication/100699/
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/ИвП_Смута.pdf

Биб. описание:
Марченя П.П. «Смута» как проблема отечественной истории: Чему учат системные кризисы России? // История в подробностях. – 2010. – № 5. – С. 86–91.

Написать комментарий

вернуться к странице